Главная Публикации «Личность-слово-социум» – 2009 Современные тенденции в Литературе (Секция 3) КОНЦЕПТ ВРЕМЕНИ В ПОЭТИЧЕСКИХ ТЕКСТАХ ИННОКЕНТИЯ АННЕНСКОГО (Пучко Ирина Петровна)

Пучко Ирина Петровна

Белорусская государственная академия музыки (г. Минск)

КОНЦЕПТ ВРЕМЕНИ В ПОЭТИЧЕСКИХ ТЕКСТАХ ИННОКЕНТИЯ АННЕНСКОГО

Вопрос о природе времени – важнейшего концепта культуры – невозможно рассматривать вне концепта пространства, так как сочетание этих универсальных категорий способствует пространственно–временной интерпретации мира как последовательности во времени и одновременности в пространстве. Пространственно–временная организация текстов художественной литературы дает возможность объективировать представление писателя о бытии и месте человека в нем.

Для выявления особенностей восприятия и создания «возможного мира» И. Анненским при помощи универсальных категорий рассмотрим реализацию концепта времени в «Трилистнике весеннем», «Трилистнике осеннем» и «Трилистнике минутном». В работе применялась методика лингвоконцептуального анализа и анализа методом ассоциативных полей.

О. Писецкая пишет: «Совокупность ключевых слов сборника «Кипарисо–вый ларец» на основе ассоциативно–смыслового признака распадается на три поля с центральными словами: жизнь, смерть, иное» [7, с. 8]. Эти центральные лексемы содержат в себе дефиницию времени. В них имеется и ключевая оппозиция жизнь – смерть, представленная также контекстуально синонимичными оппозициями, члены которых – сочетания темпорально окрашенных слов: черная весна (здесь черная – траурная, последняя в жизни; весна – пора года, символизирующая возобновление природного цикла, возрождение, жизнь), сирень на камне (сирень, цветущая в апреле, – символ весны, а цветы вообще – символ ярчайшего проявления жизненной силы [1, с. 217]; камень – здесь: надгробная плита, символизирующая конец жизненного пути).

Жизнь немыслима вне времени, так как конечна, следовательно, слово жизнь соотносится со временем от рождения до смерти человека. Контекстуальными синонимами слова жизнь в поэтических текстах И. Анненского являются слова путь, дорога (как символ образа жизни, судьбы человека и изменения состояния [1, с. 162]: Мой путь далек, мой путь уныл…[2, с. 85]; Уж вечер близко. И пути // Передо мной еще так много…[2, с. 86]; Еще горят лучи под сводами дорог // Но там, между ветвей, все глуше и немее…[2, с. 86]), муки (А в стражах бледного Эреба // Окаменело столько мук…[2, с. 85]; Жадным крылом цикады // Нетерпеливо бьют: // Счастью ль, что близко, рады, // Муки ль конец зовут? [2, с. 156]), игра (Игру ли кончили, гробница ль уплыла…[2, с. 87]), миг (Миг ушел – еще живой // Но ему уж не светиться…[2, с. 154]). Этим рядом контекстуальных синонимов представлен смысловой центр ассоциативного поля «жизнь».

В нашем сознании жизнь измеряется такими условными временными от–резками, как день, месяц, год и т. д., с которыми ассоциируются сменяющие друг друга жизненные события. Такое наивное восприятие времени как цикли–чески повторяющихся событий эксплицировано в рассматриваемых стихотворениях И. Анненского следующими лексемами с темпоральной окраской: весна, осень (смена времен года); заря, утро, день, вечер (смена частей суток); апрель, май, август (циклическая последовательность месяцев). Таким образом, лексические единицы весна, осень, заря, утро, день, вечер, апрель, май, август, миг, минута, жизнь, смерть составляют ядро концепта времени.

Периферия номинативного поля, которое, по словам З. Д. Поповой и И. А. Стернина, является совокупностью языковых средств, объективирующих концепт, представлена словами и сочетаниями слов разных частей речи со значением темпоральности или с отпечатком времени на жизненных реалиях: покуда, уже, уж, опять, еще, пока, дыханье, последний, снег, тление, жизни след, призрак, мертвые, воспоминанья, тени, воскрешенный, чахлая, гробовой, надгробие, изможденные, томится (день), бледнеющий игрок (умирающий человек), линяло–ветхое небо, цепенея, вернется, темнее крест, старый, часовщик.

Следует отметить, что в ядро номинативного поля концепта не входят прямые названия самого концепта непосредственно. Отсутствие лексем время, пора – результат постижения автором времени и индивидуально–авторского восприятия жизни, где время не является атрибутом только живущего человека. Прекращение жизни – смерть – у И. Анненского не граница во времени, так как время у поэта такое: «…время мира не разворачивается; если оно и признается, то полагается существующим вечно. Разворачивающееся время присутствует только в сознании живущего и осознающего свое временное существование индивида» [3, с. 137].

В «возможном мире» И. Анненского мы сталкиваемся со своеобразной моделью жизни, которая представляет собой «невозможное сочетание бытия и небытия» [3, с. 136]. Время, соотнесенное с реальной жизнью, состоит из моментов «сейчас». Эти моменты времени, синтезированные сознанием во временную последовательность, воспринимаются нами как кадры бытия. Такие моменты – эпизоды реальной жизни – мы видим и в поэтических текстах И. Анненского. Так, приход весны в стихотворении «Черная весна» представлен через описание реальных предметов, так или иначе измененных временем: Да тупо черная весна // Глядела… // С облезлых крыш, из бурых ям, // С позеленелых лиц… // А там, по мертвенным полям, // С разбухших крыльев птиц…[2, с. 82]. Здесь темпоральное значение заключено в причастиях прошедшего времени облезлых, позеленелых, разбухших и в прилагательных черная, бурых (цвет ранней весны, который контрастирует с белым цветом прошедшей зимы).

В строках стихотворения «Сирень на камне» «Трилистника осеннего» также видны следы времени: Вот кем–то врезан крест замшенный; Листы пожелкли, обгорели; На изможденные черты; Темнее крест на старом камне [2, с. 85 – 86]. В языковой модели времени данного стихотворения нашли отражение признаки антропоцентричности, когда человеческая жизнь просматривается сквозь призму модели времени, где вечер представлен как вечер жизни – старость [5, с. 74]: Уж вечер близко. И пути // Передо мной еще так много…[2, с. 86].

Наибольший интерес для нас представляет небытие, показанное автором не как отсутствие бытия, а как бытие иное, неизведанное и неразгаданное, бытие вне времени и вне пространства. Это другое, отличающееся от привыч–ного нам, понимание бытия/небытия не как оппозиции, а как параллельно существующих миров. Такое представление соответствует теории Жака Деррида о мире differаnce, где «имеется синтез появления и исчезновения, отличающийся от Бытия не пространственно (здесь) и не временно (сейчас), а одновременно двумя этими характеристиками – пространственно–временной отстраненностью/отсроченностью, и небытийственностью как бытованием еще/уже не здесь и не сейчас или не только здесь и сейчас» [3, с. 139].

Следовательно, центральная лексема ассоциативного поля «смерть», символизирует не конец существования во времени, а переход из одного состояния в другое, из реального мира в иной, в пространство с вечным временем: Под гулы меди – гробовой // Творился перенос… [2, с. 82].

Центр ассоциативного поля «иное» представлен местоимениями ничей, ничего, она, они, ты, столько, твое, кто–то, тот, кто, на той, вы, все, чего, наречиями там, куда, когда, так, никогда, туда (Мне надо струн твоих: они дрожат печальней // И слаще, чем листы на той березе дальней // Чего боишься ты? Я призрак, я ничей…[2, с. 83]; Она недвижна, она немая // С следами слез… [2, с. 84]; Вот кем–то врезан крест замшенный…[2, с. 85]; Сердца стального трепет // …Сцепит и вновь расцепит // Тот, кто ей дверь открыл… [2, с. 155]; Столько сказать им надо, // Так далеко уйти… [2, с. 156]).

В иной реальности нет смерти, нет времени, все, существующее там, веч–но. Эта безвременность как нельзя лучше передана через образы–символы, которыми так богаты стихотворения названных трилистников. Они и составля–ют периферию ассоциативного поля «иное».

В стихотворении «Черная весна» весна показана как переход от состояния сна в природе к ее пробуждению. Это пограничное время, когда все еще безжизненно и без снега выглядит еще более удручающим: Последний снег был темно–бел [2, с. 82]. Картина стихотворения представлена сочетанием преимущественно белого (последний снег) и черного (черная весна) цветов. Л. Н. Миронова пишет о рассматриваемых цветах: «Белым цветом отмечено все божественное, святое, чистое, празднично–легкое… В черный цвет окрашено отчаянье, тревога, страх. …черное – это чистое воплощение зла, а белое – лишь наполовину добро, а на другую половину – зло. Их сочетание – образ «конца времен», где нет равновесия добра и зла…» [6, с. 261–263]. Неслучайно автор говорит о смерти, о переходе души в другое состояние именно в этот промежуточный период времени в природе. Поэтому необычный эпитет черная к темпоральному номинатору весна является наиболее уместным для иллюстрации переноса. Не являясь ассоциативным цветом данной поры года и символизируя смерть, траур, печаль вместо привычной ассоциации возрождения жизни весной, этот эпитет помогает увидеть авторское представление о поре года в частности и о времени в целом.

Стихотворение «В зацветающих сиренях» дает целый ряд символов, при детальном изучении которых воплощается образ рассматриваемого нами концепта. Так, береза – символ одновременности зимы и весны, смерти и вос–крешения [1, с. 11], а значит, бытия и небытия. В строках О, не вноси ко мне пылающих свечей… // Я знаю: бабочки дрожащими крылами // Не в силах потушить мучительное пламя [2, с. 83] содержатся следующие символы: свеча – символ выхода за человеческие возможности; бабочка – символ души. Именно душа (тень, призрак) в стихотворениях И. Анненского «…предстает перед нами во всей сложности и противоречивости» [4, с. 141]. «Словарь символов и знаков» фиксирует, что «…момент слияния с Богом передается посредством метафоры мотылька, сгорающего в пламени свечи» [1, с. 176]. Все эти значения выявляют иное, вневременное существование. Автор подчеркивает и свою принадлежность к этому параллельно существующему миру словами: Я призрак, я ничей… [2, с. 83].

Поэтические строки О бледный призрак, скажи скорее // Мои вины, // Покуда стекла на галерее // Еще черны… // … // В тумане холод, в тумане раны // Перед зарей…[2, с. 84] стихотворения «Призраки» богаты образами–символами, являющимися атрибутами состояния перехода в пространстве и времени. Олицетворяя стихию света и являясь проводником красоты и премудрости, сложная символика стекла соединяет в себе существование и несуществование и как невидимая субстанция ассоциируется со смертью [1, с. 192], а относительно «возможного мира» И. Анненского – с периодом, когда стираются границы между реальным миром и иным. Это подтверждается символикой тумана – промежуточной стадией между двумя формами [1, с. 206] и лестницы – связующим звеном между небом и землей [1, с. 100] (…я по ступеням за ней сойду [2, с. 84]). Поэтому мы можем видеть призраков и слышать голоса теней: И бродят тени, и молят тени: // «Пусти, пусти!» [2, с. 83].

Такой же период вне времени и пространства отражен в стихотворении «Сирень на камне»: Уж вечер близко. И пути // Передо мной еще так много // Но просто силы нет сойти // С завороженного порога…[2, с. 86]. Вечер в значении отрезка суток, представляющего смену дня и ночи, характеризуется неопределенностью очертаний и форм и близок лексеме сумерки, образ которых фиксирует момент перехода из одного состояния в другое. Так и пространство порога, значение сакральности которого усиливают атрибутивные отношения со словом завороженный, символизирует пограничное пространство между мирами.

Еще один символ небытия, безвременья, отсутствия, хаоса – пустота [1, с. 160]: Знаешь что… я думал, что больнее // Увидать пустыми тайны слов [2, с. 87]. Состояние оцепенения от возникшего чувства опустошенности созвучно осени – поре года, когда жизнь в природе останавливается. Это подчеркнуто следующими строками стихотворения «Ты опять со мной» «Трилистника осеннего»: Никогда бледней не стыла просинь, // И снегов не помню я мертвей. // Я твоих печальнее отребий // И черней твоих не видел вод, // На твоем линяло–ветхом небе // Желтых туч томит меня развод [2, с. 87].

В двух стихотворениях «Трилистника минутного» ключевые образы заключены в лексемах тени, сеть, пыль. В сочетании они представляют модель «возможного мира» И. Анненского, в котором тени – «жители» иного мира; сеть – универсальный символ мироздания, где все связано между собой [1, с. 179]; образ пыли, символизирующей распад и разрушение, иллюстрирует отношение автора к материальному миру: Останься неясной, тоскливой //…На сетчатом фоне теней [2, с. 155].

Название стихотворения «Стальная цикада» – метафора часов, представленных у поэта живым безжалостным существом (цикада со стальным сердцем), подгоняющим время вперед: Жадным крылом цикады // Нетерпеливо бьют: // Счастью ль, что близко, рады, // Муки ль конец зовут?. [2, с. 156]. Здесь отражена относительность времени. Для реальной жизни – это миг, в котором часовщик неумолимо отсчитывает время (Звякнет и запахнется // С дверью часовщика… [2, с. 155]); для жизни в ином измерении – вечность.

При последовательности времени (смена времен года, частей суток) реализуется и одновременность пространства (изображение двоемирия, которое характеризуется, по словам В. А. Капцева, как «раскол между «человеком» и «миром», …как противоречие «социального» и «духовного»… В поэзии И. Анненского одновременно присутствуют, но не пересекаются две действительности: жизненная и поэтическая» [4, с. 134 – 135]). Е. Н. Гурко пишет: «Последовательность и одновременность – понятия взаимоисключающие, но необходимые, если ставится цель обоснования модусов существования мира» [3, с. 136]. Следовательно, пространство у поэта мифологично, так как многослойно.

Таким образом, изучив поэтические тексты «Трилистника весеннего», «Трилистника осеннего» и «Трилистника минутного», приходим к выводу о том, что границы ассоциативных полей стираются при их рассмотрении сквозь призму концепта времени. Поля объединены вечным временем, на фоне которого разворачивается жизнь – один из миров, где душа существует в материальной оболочке; смерть – переход в иной мир, где существование души вечно, не ограничено временем и пространством.

Литература

1. Адамчик, В. В. Словарь символов и знаков / В. В. Адамчик. – Москва: АСТ; Минск: Харвест, 2006. – 240 с.

2. Анненский, И. Лирика / И. Анненский. – Москва: АСТ МОСКВА, 2008. – 314 с.

3. Гурко, Е. Н. Время в деконструкции // Постмодернизм: Энциклопедия / сост. и науч. ред. А. А. Грицанов, М. А. Можейко. – Минск, 2001. – 1040 с.

4. Капцев, В. А. Отдельные черты поэтики И. Анненского / В. А. Капцев // Язык. Поэтика. Перевод: сб. научн. ст.; под ред. А. Е. Супруна. – Минск: ОООПП «Асобны дах», 1988. – 164 с.

5. Маслова, В. А. Когнитивная лингвистика: учеб. пособие / В. А. Маслова. – 2–е изд. – Минск: ТетраСистемс, 2005. – 255 с.

6. Миронова, Л. Н. Учение о цвете / Л. Н. Миронова. – Минск: Вышэйшая школа, 1993. – 463 с.

7. Писецкая, О. В. Анализ поэтических текстов с опорой на теорию поля: И. Анненский – А. Ахматова: автореф. дис. канд. филол. наук: 10.02.02 / О. В. Писецкая; Калинингр. гос. ун–т. – Калининград, 2002. – 27 с.

 

Внимание!

Внимание! Все материалы, размещенные на сайте, выпущены в печатной форме и защищены законодательством об авторском праве Республики Беларусь. Полнотекстовое использование (перепечатка) материалов сайта допускается только с согласия издателя (ЧУП "Паркус плюс"), цитирование в научных целях допускается без согласия, но при обязательном указании автора статьи и источника цитирования.


Проверить аттестат

На правах рекламы

Взято с сайта