Главная Публикации «Личность-слово-социум» – 2009 Современные тенденции в Литературе (Секция 3) СЕМАНТИЧЕСКАЯ ИНТЕРПРЕТАЦИЯ СТИХОТВОРЕНИЙ РУССКИХ ПОЭТОВ XIX –XX ВЕКОВ НА МУЗЫКАЛЬНЫЕ ТЕМЫ (Михайлова Елена Владимировна)

Михайлова Елена Владимировна

Белорусская государственная академия музыки (г. Минск)

СЕМАНТИЧЕСКАЯ ИНТЕРПРЕТАЦИЯ СТИХОТВОРЕНИЙ РУССКИХ ПОЭТОВ XIX –XX ВЕКОВ НА МУЗЫКАЛЬНЫЕ ТЕМЫ

Русские поэты XIX – XX веков (И. Анненский, А. Ахматова, А. Блок, В. Брюсов, С. Есенин и др.) создали значительное количество поэтических произведений на музыкальные темы. В этих произведениях воплощаются различные аспекты музыкального искусства; поэты, высказывая свои мысли о музыке, могут говорить практически обо всем, затрагивая при этом эмоции и чувства реципиента. Поэзия и музыка принадлежат сфере культуры, взаимодействуя, дополняют друг друга и вызывают эмоциональный отклик в душе человека. П. Б. Шелли писал об этом в стихотворении «Поэзия и музыка»: «Как сладостно читать бессмертные созданья // Могучих гениев – и слушать в тот же час, // Как музыка звучит: чуть упадет вниманье, // В тот смутный перерыв, что застигает нас, // Врывается волной блаженное рыданье» [2, с. 142–143].

Стихотворение И. Анненского «Смычок и струны» [1, с. 21] посвящено исполнению музыки на струнном музыкальном инструменте – скрипке. Описание общения струн скрипки и смычка сочетается с темнотой и светом в окружающем мире. Образы скрипки и смычка воплощают неразделенную любовь. В лунном свете свечей кто–то начал играть на скрипке. Смычок обратился к скрипке: «О, как давно! Сквозь эту тьму // Скажи одно: ты та ли, та ли?» // И струны ластились к нему, // Звеня, но, ластясь, трепетали. // «Не правда ль, больше никогда // Мы не расстанемся? довольно?.» [1, с. 21]. Положительный ответ для скрипки был мучителен: «И скрипка отвечала «да», // Но сердцу скрипки было больно» [1, с. 21]. Смычок понял сущность такого ответа, и это понимание отразилось в музыке: «Смычок все понял, он затих, // А в скрипке эхо все держалось… // И было мукою для них, // Что людям музыкой казалось» [1, с. 21]. И эта мука длилась долго: «Но человек не погасил // До утра свеч… И струны пели… // Лишь солнце их нашло без сил // На черном бархате постели» [1, с. 21]. Так, путем создания образа безответной любви поэт передает содержание печальной музыки. И. Анненский использует музыкальные лексические единицы (смычок, струны, скрипка, музыка, петь), эпитеты («Какой тяжелый, темный бред! // Как эти выси мутно–лунны!» [1, с. 21] и др.), создает метафоры («Касаться скрипки столько лет // И не узнать при свете струны!» [1, с. 21] и др.).

В стихотворении «Он и я» [1, с. 21] И. Анненский говорит о фортепианной музыке, имеющей трансцендентный характер, контрастирующей с земными реалиями: «Давно меж листьев налились // Истомой розовой тюльпаны, // Но страстно в сумрачную высь // Уходит рокот фортепьянный» [1, с. 21]. Хотя читатель не может понять суть этой музыки, она полностью овладевает его мыслями и чувствами, и ему сладко осознавать это: «И мука там иль торжество, // Разоблаченье иль загадка, // Но он – ничей, а вы – его, // И вам сознанье это сладко» [1, с. 21]. Лирический герой ищет иную музыку, сомневаясь и тревожась: «А я лучей иной звезды // Ищу в сомненьи и тревожно, // Я, как настройщик, все лады // Перебираю осторожно» [1, с. 21]. То, что он не поддался стихии музыки, приводит его к одиночеству, беспамятству, безуспешности творческих поисков и отсутствию связи с музыкой: «Темнеет… Комната пуста, // С трудом я вспоминаю что–то, // И безответна, и чиста, // За нотой умирает нота» [1, с. 21]. В данном стихотворении описание музыки производится при помощи музыкальной лексики (настройщик, лады, нота и др.), метафор («За нотой умирает нота» [1, с. 21] и др.), эпитетов (истома розовая, сумрачная высь и др.), сравнений («Я, как настройщик, все лады // Перебираю осторожно» [1, с. 21]). Семантические отношения в предложениях двух строф противительные, что создает эффект разрешившегося ожидания: «И мука там иль торжество, // Разоблаченье иль загадка, // Но он – ничей, и вы – его, // И вам сознанье это сладко» [1, с. 21] и др.

А. Ахматова свое стихотворение «Музыка» посвятила Д. Д. Шостаковичу. Музыка – это что–то волшебное («В ней что–то чудотворное горит, // И на глазах ее края гранятся…» [1, с. 37]). Она – самый верный друг («Она одна со мною говорит, // Когда другие подойти боятся» [1, с. 37]), она сопровождает лирическую героиню даже в могиле («Когда последний друг отвел глаза, // Она была со мной в моей могиле…» [1, с. 37]). Музыка наделяется мистической способностью петь, показывающей ее силу («И пела, словно первая гроза // Иль будто все цветы заговорили» [1, с. 37]). Как видно из приведенных примеров, А. Ахматова часто использует метафоры, что помогает ей представить музыку одушевленным существом, способным практически на все. Такую же персонификацию А. Ахматова осуществляет в стихотворении «Слушая пение» [1, с. 38]. Здесь чудодейственной силой наделяется вокальная музыка. Женский голос поэтесса сравнивает с ветром и сразу заявляет о его неземной способности – изменять все, чего он ни коснется («Женский голос, как ветер, несется, // Черным кажется, влажным, ночным, // И чего на лету ни коснется, // Все становится сразу иным» [1, с. 38]). Кроме этого, голос имеет фантастические визуальные и аудиальные проявления («Заливает алмазным сияньем, // Где–то что–то на миг серебрит // И загадочным одеяньем // Небывалых шелков шелестит» [1, с. 38]). Голос влечет вперед сила сознания того, что человеческое существование бесконечно («И такая могучая сила // Зачарованный голос влечет, // Будто там впереди не могила, // А таинственной лестницы взлет» [1, с. 38]).

В стихотворении «Я никогда не понимал…» [1, с. 31] А. Блок определяет имя существительное музыка эпитетом священная. В ней он различает чей–то голос: «А ныне слух мой различал // В ней чей–то голос сокровенный» [1, с. 31]. Музыка – явление романтическое и эмоциональное: в ней есть мечты и волнения («Я полюбил в ней ту мечту, // И те души моей волненья, // Что всю былую красоту // Волной приносят из забвенья» [1, с. 31]). Под звуки музыки прошлое приближается к поэту («Под звуки прошлое встает // И близким кажется и ясным…» [1, с. 31]). Мечта наделяется способностью петь, и мир музыки пересекается с миром романтики («То для меня мечта поет, // То веет таинством прекрасным» [1, с. 31]). А. Блок использует эпитеты (музыка священная, голос сокровенный и др.), основывает стихотворение на метафорических образах («Под звуки прошлое встает…» [1, с. 31] и др.).

В стихотворении «Ветер принес издалека…» [1, с. 31] поэт рассказывает о песне, вернее, о намеке песни, имеющей амбивалентный характер. С одной стороны, от этого намека в природе происходят положительные изменения: «Ветер принес издалека // Песни весенней намек, // Где–то светло и глубоко // Неба открылся клочок» [1, с. 31]. С другой стороны, открывшаяся часть неба дает возможность увидеть, что, хотя приближается весна, плачут зимние бури: «В этой бездонной лазури, // В сумерках близкой весны // Плакали зимние бури, // Реяли звездные сны» [1, с. 31]. Созвучна зимним бурям и душа лирического героя, а в это время ветер приносит песни, принадлежащие прекрасному женскому образу: «Робко, темно и глубоко // Плакали струны мои. // Ветер принес издалека // Звучные песни твои» [1, с. 31]. Поэт употребляет музыкальную лексику (песня, песни, струны), метафоры («Плакали зимние бури…» [1, с. 31]), эпитеты (песня весенняя, бездонная лазурь и др.). Обилие однородных членов предложения создает ритмику стихотворения: «Где–то светло и глубоко // Неба открылся клочок» [1, с. 31] и др.

В. Брюсов в стихотворении «В ресторане» [1, с. 28] излагает свои воспоминания о встрече. Лирический герой описывает романтическую атмосферу, создаваемую словосочетаниями жалобы скрипки и ресторанные огни, а также констатацией наличия печального вальса, под который мечты ускользают в парк («С тихим вальсом, знакомо печальным, // В темный парк ускользают мечты» [1, с. 28]). На фоне такой музыкальной и колористической палитры очень привлекателен улыбающийся женский образ: «Ускользающий трепет улыбки – // Полудетской, желанной твоей» [1, с. 28], «Липы дремлют в наряде венчальном, // И во мгле улыбаешься – ты» [1, с. 28]. Музыка и другие звуки погружают лирического героя в приятные воспоминания, и он теряет грань между реальностью и фантазией: «Этот вальс, этот зов, эти звуки – // Возвращает и годы и дни. // Я целую дрожащие руки, // Мы – во сне, мы – в тени, мы – одни» [1, с. 28]. Воспоминания пробуждают в его душе сильные чувства: «Вижу вызовы детского взгляда, // Вижу алые губы, как кровь… // Ах, не надо, не надо, не надо. // Душу снова качает любовь» [1, с. 28]. Образ ресторана перерастает у поэта в загадочно–прекрасное видение аллеи, уводящей в некий «возможный мир»: «Неподвижны у стойки лакеи, // Искры брызжет вино и хрусталь… // Мы идем по вечерней аллее // В непостижно–прозрачную даль» [1, с. 28]. Впечатление об этом мире создается при помощи потусторонней музыки: «Все безжалостней жалобы скрипки. // Все безумней взлетают смычки…» [1, с. 28]. Данное стихотворение похоже на романс благодаря лексическим повторам («Этот вальс, этот зов, эти звуки…» [1, с. 28] и др.), анафорам («Вижу вызовы дерзкого взгляда, // Вижу алые губы, как кровь…» [1, с. 28] и др.), использованию знаков препинания, указывающих на необходимость паузы: тире («Мы – во сне, мы – в тени, мы – одни» [1, с. 28] и др.), многоточий («Искры брызжет вино и хрусталь…» [1, с. 28] и др.). Музыкально–поэтический облик стихотворения создают также эпитеты (ускользающий трепет, полудетская желанная улыбка и др.), метафоры («В темный сад ускользают мечты» [1, с. 28] и др.), музыкальные лексические единицы (скрипка, вальс, смычки).

В стихотворении «Закат ударил в окна красные…» [1, с. 29] В. Брюсов описывает состояние природы в бурю. Закат проявился и в цвете, и в звуке, ветер же имеет только музыкальное выражение: «Закат ударил в окна красные // И, как по клавишам стуча, // Запел свои напевы страстные; // А ветер с буйством скрипача // Уже мелодии ненастные // Готовил, ветвями стуча» [1, с. 29]. В результате получилась симфония, состоящая из чувств и блеска, хора – совокупности огней и звуков, и эта музыка стихии управлялась дирижером: «Симфония тоски и золота, // Огней и звуков слитый хор, // Казалась в миг иной расколота: // И такт, с певцом вступая в спор, // Выстукивал ударом молота // Незримый мощный дирижер» [1, с. 29]. Этим дирижером был могучий океан, его звук заглушил звуки заката, ветра, фонтана: «То вал стучал в углы прибрежные, // Ломая скалы, дик и пьян; // И все: заката звуки нежные, // Сверканье ветра, и фонтан, // Лепечущий рассказы снежные, // Крыл гулким стуком Океан!» [1, с. 29]. Поэт использует в данном стихотворении ряд музыкальных лексических единиц: клавиши, напевы, скрипач, мелодии, симфония, звуки, хор, такт, певец, дирижер и др. Они употреблены в переносном значении. Эпитеты (окна красные, напевы страстные и др.), метафоры («А ветер с буйством скрипача // Уже мелодии ненастные // Готовил, ветвями стуча» [1, с. 29] и др.) помогают автору воплотить многогранный образ музыки. Ритмический рисунок стихотворения, хорошо подходящего для вокального исполнения, создают деепричастные обороты («И, как по клавишам стуча, // Запел свои напевы страстные…» [1, с. 29] и др.), однородные члены предложения («Симфония тоски и золота…» [1, с. 29] и др.).

С. Есенин в стихотворении «Над окошком месяц. Под окошком ветер» [1, с. 49] выражает различные чувства лирического героя и метафорически, и прямо. Поэт описывает музыкальный инструмент тальянку, звук которой для него имеет минорный характер («Дальний плач тальянки, голос одинокий – // И такой родимый, и такой далекий» [1, с. 49]). При помощи этого инструмента лирический герой передает свое отношение к любимой («Я и сам когда–то в праздник спозаранку // Выходил к любимой, развернув тальянку» [1, с. 49]). Вначале амбивалентность его чувств объективируется при создании образа песни («Плачет и смеется песня лиховая» [1, с. 49]), а затем – в финале стихотворения («А теперь я милой ничего не значу. // Под чужую песню и смеюсь и плачу» [1, с. 49]). Стихотворение имеет песенный характер, поскольку поэт использует однородные члены предложения в функции сказуемых («Облетевший тополь серебрист и светел» [1, с. 49] и др.), номинативные предложения («Над окошком месяц…» [1, с. 49] и др.), вопросительные предложения («Где ты, моя липа?.» [1, с. 49] и др.). Эпитеты (дальний плач, голос одинокий и др.) и метафоры («Плачет и смеется песня лиховая» [1, с. 49] и др.) выражают эмоциональную окраску стихотворения.

В стихотворении С. Есенина «Ты запой мне ту песню, что прежде…» [1, с. 49] лирический герой обращается к сестре Шуре с просьбой спеть ту песню, что ранее пела мать, и выражает желание подпевать: «Ты запой мне ту песню, что прежде // Напевала нам старая мать. // Не жалея о сгибшей надежде, // Я сумею тебе подпевать» [1, с. 49]. Песня вызывает в нем волнение и тревогу, она для него – как послание из родного дома: «Я ведь знаю, и мне знакомо, // Потому и волнуй и тревожь – // Будто я из родимого дома // Слышу в голосе нежную дрожь» [1, с. 49]. Под песню лирический герой воспринимает сестру как песню («Ты мне пой, ну, а я с такою, // Вот с такою же песней, как ты…» [1, с. 49]) и видит дорогие ему черты («Лишь немного глаза прикрою – // Вижу вновь дорогие черты» [1, с. 49]), говорит о своей отраде («Ты мне пой. Ведь моя отрада – // Что вовек я любил не один // И калитку осеннего сада // И опавшие листья с рябин» [1, с. 49]), предается воспоминаниям («Ты мне пой, ну, а я припомню // И не буду забывчиво хмур: // Так приятно и так легко мне // Видеть мать и тоскующих кур» [1, с. 49]). В воспоминаниях он видит образ березы, персонифицирует ее («Я навек за туманы и росы // Полюбил у березки стан, // И ее золотистые косы, // И холщовый ее сарафан» [1, с. 49]), а затем этот образ ассоциируется с образом сестры («Мне за песнею и за вином // Показалась ты той березкой, // Что стоит под родимым окном» [1, с. 49]). Поэт употребляет метафоры («Я навек за туманы и росы // Полюбил у березки стан, // И ее золотистые косы, // И холщовый ее сарафан» [1, с. 49] и др.), эпитеты (сгибшая надежда, нежная дрожь и др.), сравнения («Вот с такою же песней, как ты…» [1, с. 49] и др.), повторы («Ты мне пой…» [1, с. 49]). Ритмо–мелодический рисунок стихотворения, очень похожего на песню, разнообразят: деепричастный оборот («Не жалея о сгибшей надежде, // Я сумею тебе подпевать» [1, с. 49]), однородные члены предложения («Потому и волнуй и тревожь…» [1, с. 49] и др.), сложные предложения различных конструкций («Ты запой мне ту песню, что прежде // Напевала нам старая мать» [1, с. 49] и др.).

Таким образом, интерпретируя стихотворения русских поэтов XIX –XX веков на музыкальные темы, можно заключить, что у каждого поэта часть картины мира, связанной с музыкой, имеет свои особенности: И. Анненский и В. Брюсов используют много музыкальных лексических единиц, В. Брюсов и С. Есенин придают своим стихам музыкальный характер (В. Брюсов – романсовый, с. Есенин – песенный), стихи А. Ахматовой и А. Блока исключительно метафоричны.

Литература

1. Стихи о музыке: русские, советские, зарубежные поэты / сост. А. Н. Бирюкова, В. М. Татаринов; под общ. ред. В. Лазарева. – М.: Сов. композитор, 1982. – 224 с.

2. Шелли, П. Б. Стихотворения / П. Б. Шелли; пер. с англ. – М.: АСТ: АСТ МОСКВА; Владимир: ВКТ, 2008. – 350 с.

 

Внимание!

Внимание! Все материалы, размещенные на сайте, выпущены в печатной форме и защищены законодательством об авторском праве Республики Беларусь. Полнотекстовое использование (перепечатка) материалов сайта допускается только с согласия издателя (ЧУП "Паркус плюс"), цитирование в научных целях допускается без согласия, но при обязательном указании автора статьи и источника цитирования.


Проверить аттестат

На правах рекламы

ospolot
ВинОкна, Металлопластиковые окна на заказ Винница vinokna.com.ua