Главная Публикации «Личность-слово-социум» – 2008 Лингвистика (Секция 2) ИЗМЕНЧИВАЯ ВЕРБАЛЬНАЯ СРЕДА КАК ПОЛЕ МАНИПУЛЯЦИЙ (Данильев А. А., Синельникова Л. Н.)

Данильев А. А., Синельникова Л. Н.

Луганский областной институт последипломного педагогического образования (Луганск, Украина)

ИЗМЕНЧИВАЯ ВЕРБАЛЬНАЯ СРЕДА КАК ПОЛЕ МАНИПУЛЯЦИЙ

На смену многострадальному XX столетию пришел новый век. Наиболее выразительным его признаком является стремительное нарастание процессов мировой глобализации — сложного, многогранного явления, охватывающего все стороны общественного развития. У ХХІ столетия еще нет квалифицирующего эпитета. Эпитет — результат достигнутого знания, он не может быть футурологичным. Так что надо подождать. Отсутствует результативное знание и в оценке состояния языка. Пока неопределенность в языке и культуре осознается как постмодерн — культурно–текстовая опосредованность, цитатность, кич — акцентирование ироничного, травестийного, пастиш — смешение жанров, попурри, стилизация и под.

«Гул языка» — метафора, введенная Бартом, для фиксации бытия вербальной среды [6, с. 184]. Через эту когнитивно объемную метафору, кажется, можно «пропустить» торопливую и хаотичную современность, сметающую традиции, перекраивающую или отвергающую привычные дефиниции, ищущую новые объяснения тому, что было когда–то замечено и объяснено. В этих условиях ответить на вопрос, что есть лингвистическое научное знание, не просто. В духе нетривиального рассуждения М. К. Мамардашвили о философском научном знании: философия — это то, о чем говорят и чем занимаются философы [4, 33], можно сказать: современная лингвистика — это то, о чем говорят и чем занимаются лингвисты.

В обширном реестре занятий — рассмотрение языка в качестве реального факта социальной жизни, анализ живого речевого материала. Проблема интерпретации происходящих в языке изменений может быть в той или иной степени решена лишь при условии фокусирования внимания на трех составляющих: мир, как он есть, как воспринят и как вербализуются представления о нем.

В описании процессуальности вербальной сферы обозначился ряд продуктивных исследовательских подходов. Когнитивное направление обеспечило лингвисту возможность обращения не только к семантике языковых единиц, но и к объективированным в языке структурам знаний. Когнитивные механизмы все активнее интерпретируются через языковые явления. Мысль извлекается из словесной оболочки высказывания, она контролируется словом, представляющим различные состояния нашего сознания; через слово мысль становится доступной осмыслению.

В прагматические характеристики слова включается реакция интерпретатора (адресата) на знак. «Антропная проекция каждого фрагмента реальности» [1, с. 26] ведет к формированию языковых кодов, создаваемых на основе внутренней рефлексии, следствием чего является поиск новых означиваний и приспособление старых слов к новым реалиям жизни.

Семиозиссложный процесс формирования значений знака, «фиксирующий сознание мыслящих и говорящих субъектов, погруженных в действительность, имеющих коллективное и индивидуальное сознание и как их часть — оязыковленный ментальный лексикон» [7, с. 63], обнаруживает лингво–семиотическую природу языковых изменений нашего времени.

В рамках семиозиса можно говорить о слове как языковой репрезентации достигнутого в определенный период концептуального знания. При рассмотрении соотношения концепта и слова важен акцент на существенные для описания процесса семиозиса исследовательские ориентиры: во–первых, «одно и то же слово может в разных коммуникативных условиях репрезентировать, представлять в речи разные признаки концепта и даже разные концепты — в зависимости от коммуникативных потребностей, от объема, количества и качества той информации, которую говорящий хочет передать в данном коммуникативном акте и, естественно, в зависимости от смысловой структуры слова, его семантических возможностей»; во–вторых, концепты «могут быть устойчивыми — имеющими закрепленные за ними средства вербализации, актуальные для мышления и общения, регулярно вербализуе–мыми, и неустойчивыми — не имеющими закрепленных за ними средств вербализации, нестабильными, еще формирующимися, глубоко личными, редко вербализуемыми или практически не вербализуемыми» [5, с. 38—39].

Соотношение «устойчивого» и «неустойчивого» в современной языковой ситуации характеризуется большим креном в сторону «неустойчивого». Этот крен как выраженный «гул языка» многообразно проявлен в современных дискурсах. Именно в дискурсе как совместной речевой деятельности обнаруживается процессуальность вербальной среды, осуществляется возможность приписывания языковому знаку личностных смыслов, утверждается право этих смыслов принадлежать как говорящему, так и слушающему или только одному из них. Гибкость психики человека, соотносящегося через речь с другими людьми, коррелирует с гибкостью языкового знака, способного представлять разные реальности бытия; знак вне коммуникации и знак во время коммуникации (непосредственно концептуализированный) далеко не одно и то же.

Изменения когнитивной базы общественного сознания в постсоветский период привели как к новой семиотичности старых понятий, так и к возникновению новой семиотичности. Соглашаясь с тем, что «Семантика общего языка лишилась былой идеологической упорядоченности», трудно признать, что общество от системы идеологем перешло к системе культурем — языковых единиц, семантика которых «соотнесена с ценностным объектом и лишена политических наращений и вкраплений» [3, с. 183]. Идеологические фантомы неистребимы, как неистребимо желание и (или) необходимость воздействовать на общественное сознание, манипулировать им. Вряд ли можно говорить о переходе от идеологем к культуремам многих языковых составляющих современного политического (публицистического) лексикона.

Если присмотреться к дискурсам, включающим номинации общественно–политического характера, таким как переходный период, общечеловеческие ценности, цивилизованный подход, правовое государство, управляемая демократия, гражданское общество, смена курса, однополярный мир, властная вертикаль и мн. др., можно увидеть все признаки идеологем: «размытую», диффузную семантику, способность манипулировать смыслом сказанного и, следовательно, сознанием слушающего. Родовой признак манипуляции — «некогерентность дискурса» [2, с. 543]: отрыв слова от сути явления, возможность искажать реальность, мифологизировать представление о ней.

Слабая верифицируемость контекстом действительной жизни общества объясняет феномен семантической дихотомии: слово пребывает в двух пространствах — в словарной кодификации, ориентированной на этимологическую строгость толкования, и в объяснительных дискурсах так называемой «стихийной лингвистики». Экспликация «языковой интуиции» в дискурсе происходит в виде развернутого объяснения, метаязыкового комментария, рефлексивов. Обострение языковой рефлексии носителей языка, стремление самостоятельно (на уровне обыденного сознания) объяснить значение слова или выражения — своеобразная реакция на замечаемую обществом мимикрию понятий, их «неустойчивую» концептуализацию. Показательный пример — публицистический дискурс, толкующий понятие «переходный период»: «Конечно, на обочине прогресса мы не одиноки, но, пожалуй, только в Украине столь живуч миф о неотвратимости и даже необходимости трудностей «переходного периода». С одной стороны — внешней, он выполняет чисто пропагандистскую функцию, для того, чтобы получать займы и заманивать инвесторов; с другой стороны — для того, чтобы обнадеживать обозленное и обнищавшее «население», обещая ему неминуемый экономический подъем лет через десять. Так, в самом начале «вползания» Украины в рыночные отношения ее будущий лидер, считавшийся в то время главным оппозиционером, ошеломленно спросил: «Куда мы идем?», на что тогдашний лидер нации вдумчиво ответил: «Мы идем правильной дорогой, но в неправильном направлении» (Собеседник, 2002, № 36). Похоже, что за прошедшие пятнадцать лет ни вопрос, ни ответ, к сожалению, так и не утратили своей актуальности.

Непосредственная данность жизни включается в восприятие и толкование слов, фиксирующих определенное общественно–экономическое состояние в постсоветское время. Так, в словарях приватизация трактуется как деятельность по передаче государственного или муниципального имущества в собственность частных лиц, в обыденном сознании — это передел сфер влияния, процесс, способствующий формированию олигархии (отсюда «народная этимология» — прихватизация); ваучер в официальном толковании — индивидуальный приватизационный чек, в сознании общества — поручительство, не подтвержденное правовыми гарантиями, а значит, фантом, обман, нечто близкое к финансовым пирамидам; инфляция, гиперинфляция — обесценивание денег, но общественная оценка слов идет по результатам: обогащение одних при резком ухудшении жизни других.

Характерна для нашего времени борьба за приоритетные позиции номинаций–синонимов. То, что в такой борьбе наиболее конкурентоспособным в большинстве случаев оказывается заимствованное в постсоветский период слово, также проявляет тягу политиков к словам с «непроясненным» смыслом. Вот как оценивает конкурентную способность слов лидер, электорат С. Кара–Мурза: слово руководитель «исторически возникло для обозначения человека, который олицетворяет коллективную волю, и создан этой волей. Слово лидер возникло из философии конкуренции. Лидер персонифицирует индивидуализм предпринимателя. Удивительно, как до мелочей повторяются в разных точках мира одни и те же методики. И в России телевидение уже не скажет «руководитель». Нет, «лидер» Белоруссии Лукашенко, «лидер» компартии Зюганов…»; «Когда депутат говорит «мои избиратели», коннотации слова указывают, что депутат — производное от того коллектива, который его избрал (создал). Выражение «мой электорат» воспринимается как «мой персонал» (мое предприятие). Электорат — общность пассивная и ведомая, она почти «создается» политиком» [2, с. 93].

Для современного политического дискурса характерна острая борьба за власть, борьба за власть номинаций и борьба за групповые ценности. Внедряемое в общественное сознание слово расширяет комбинаторные и деривационные возможности, помогающие понятию мимикрировать, получать желаемую для пользователей коннотацию. Ср.: силы, которые сохраняются электорально; объяснить электоральные потери; электоральная идея; все в ваших электоральных руках; электоральный рейтинг; электорат, исполняющий обязанности народа; мы не электорат, а народ.

Рефлексия над языком — характерная черта постсоветского времени. «Стихийная лингвистика» использует языковую игру, настроенную на осмеяние, развенчание официальных сведений о слове, в качестве противодействия «здравого смысла» манипуляции сознанием. Метаязыковые фрагменты дискурса управляют внутрикоммуникативным поведением говорящих, помогают формировать определенное концептуальное содержание, организующее общение, создавать контекст непосредственной коммуникации.

Благоприятным полем для деятельности «стихийной лингвистики» является репризная среда — современный фольклор и юмористические жанры, в которых осваиваемые обществом заимствования получают оценку в духе «наивной этики», всегда стремящейся внести определенность в неопределенное (понятие «глас народа» существует с древнейших времен, и никто еще не опроверг его справедливость): Безусловно, всякий рад — мы опять электорат. / Снова выборы грядут — всем зарплату выдадут (частушка, присланная на конкурс «Счас спою», объявленный «Комсомольской правдой»); Мне нравится его имидж, но какая же рожа страшная! (Арт–Мозаика, 1999, № 9); Все время хочется кому–нибудь секвестр на имидже сделать (Г. Хазанов).

Современный политический дискурс освоил новый тип эвфемизма, способного не просто смягчить способ выражения, а любой ценой убрать конкретику. Показательный пример — предвыборные обязательства пристойной зарплаты или сотрудничества со всеми здоровыми силами. Такая эвфеминизация сополагает политический дискурс с рекламным: честный сок по честной цене, цены местные — качество европейское, цены вас приятно удивят, качество — супер, цены — очень даже и под. Поистине эвфеминистический «пиар во время чумы» (выражение М. Казакова).

Означивание одного и того же процесса как разворовывание газа, несанкционированный забор газа, маленькое воровство нельзя оценивать в варианте «стилистических разногласий»: выбор номинации проявляет выбор политической позиции по отношению к предмету речи.

Когнитивная база эпохи во многом определяется содержанием и установками информационных технологий. Исследователи средств массовой коммуникации отмечают, что на Западе избирательные кампании являются принципиально телевизионными событиями. Похоже, что эта модель взята на вооружение и нашими политиками. Телевидение с его установкой на конъюнктурно–субъективный выбор и фрагментарность в подаче материала, на формирование образа реальности, поддерживаемого нескончаемой самореференцией (отсылкой не к реальности, а к самим себе, к другому телематериалу), справедливо трактуется как «архетипическая постмодернистская форма» (определение М. М. Назарова). Политические симулякры, выдающие за реальность то, что симулируется, трансформируют реальность, которую трудно отыскать за частоколом слов–фантомов, суггестивный напор которых столь велик, что общество уже перестало искать эту реальность. Массовая коммуникация все больше превращается в функциональную альтернативу действительной жизни: слушают и говорят о политике много, вникают и понимают куда меньше.

Политические диалоги все чаще организуются по принципам шоу–бизнеса, в результате чего голосуют не за кандидата, а за его имидж. Отрицательная оценка западных новостных программ, для которых характерна удручающая форма подачи материала, отсутствие последовательности, усиление банальности и тривиальности, превращающих дискурс в «опасную чепуху» (Н. Постман), приложима и к нашему политическому теледискурсу. Эпоха симулякрума — подобия, видимости, мнимости старательно превращает «гул языка» в «гул сознания».

Честность — это не только декларируемый замысел, но и честная вербализация мысли. Публичное слово резонансно, и любое участие в общественной жизни требует умения достойно обходиться со словом, демонстрируя вменяемость и ответственность как норму социального поведения.

Литература

1. Бардина, Н. В. Языковая гармонизация сознания / Н. В. Бардина. — Одесса, 1997.

2. Кара–Мурза, С. Манипуляция сознанием / С. Кара–Мурза. — М., 2001.

3. Купина, Н. А. Языковое строительство: от системы идеологем к системе культурем / Н. А. Купина // Русский язык сегодня: сб. статей. — М., 2000. — Вып. 1.

4. Мамардашвили, М. К. Мой опыт нетипичен / М. К. Мамардашвили. — СПб., 2000.

5. Попова, З. Д. Очерки по когнитивной лингвистике / З. Д. Попова, И. А. Стернин. — Воронеж, 2001.

6. Постмодернизм. Энциклопедия / сост. и науч. ред. А. А. Грицанов, М. А. Можейко. — М., 2001.

7. Селиванова, Е. К. Когнитивная ономасиология / Е. К Селиванова. — К., 2000.

 

Внимание!

Внимание! Все материалы, размещенные на сайте, выпущены в печатной форме и защищены законодательством об авторском праве Республики Беларусь. Полнотекстовое использование (перепечатка) материалов сайта допускается только с согласия издателя (ЧУП "Паркус плюс"), цитирование в научных целях допускается без согласия, но при обязательном указании автора статьи и источника цитирования.


Проверить аттестат

На правах рекламы