Главная Публикации «Личность-слово-социум» – 2008 Лингвистика (Секция 2) ОСОБЕННОСТИ ИЗУЧЕНИЯ СЕМАНТИЧЕСКОГО ПОЛЯ «ВОЙНА» (Буракова О. М.)

Буракова О. М.

Витебский государственный университет им. П. М. Машерова

ОСОБЕННОСТИ ИЗУЧЕНИЯ СЕМАНТИЧЕСКОГО ПОЛЯ «ВОЙНА»

Существует несколько моделей системы языка, одной из наиболее популярных в настоящее время является полевая модель, представляющая язык как систему взаимодействующих полей. В данном направлении плодотворно работают В. П. Абрамов, Ю. Д. Апресян, О. С. Баранов, А. В. Бондарко, Л. М. Васильев, В. Г. Гак, Ю. Н. Караулов, В. В. Морковкин, Л. А. Новиков, Ю. С. Степанов, Д. Н. Шмелев, Г. С. Щур и др.

Изучение семантического поля (СП) с заданным ядром представляет трудности для исследователей, так как до настоящего времени не было разработано общепринятых методик выявления и построения СП. Совокупности методов и приемов исследования поля в разных работах существенно отличаются в зависимости от типа изучаемого поля, а также от экстралингвистической специфики изучаемого объекта. Целью данного доклада явилось выявление особенностей изучения СП «война», являющимся объектом нашего исследования.

Методы и приемы выделения лексического состава поля, релевантные при изучении таких полей, как, например, «названия одежды», «женщина», «воинские звания» не являются приемлемыми. Если названия перечисленных полей отличаются большой степенью конкретики, то война, как нам представляется, — понятие, содержащее несколько логических стержней.

При изучении лексико–семантических полей (ЛСП) исследователь обычно в первую очередь пытается выявить все многообразие средств выражения в языке понятия, отображенного именем поля, т. е. выделить из лексической системы корпус лексем, входящих в поле. Далее обычно определяется состав микрополей внутри ЛСП, определяется характер отношений между элементами. При этом анализом охватываются все полевые конституенты, точное число которых устанавливается на начальном этапе.

В нашем случае выявление всех элементов поля не представляется возможным и целесообразным. Дело в том, что в русском языке сему «война», «военный», т. е. «относящийся к войне» имеют не только слова, описывающие войну и военные события. Данная сема характерна и для групп лексики, служащих для описания армии и службы в армии, стратегии и тактики, боевой техники и вооружения, работы тыла всех видов вооруженных сил, родов войск и служб. Сюда же относится огромный пласт терминологической лексики, причем не только собственно военных терминов, но и большое количество общетехнических терминов, терминов из других областей науки и техники, широко используемых в военном деле (ядерной физики, радиоэлектроники, метеорологии и др. ), терминов военно–политических. Большинство слов, относящихся к армейскому сленгу, также будут иметь искомую сему.

Лексика, описывающая перечисленные области, как представляется, не может быть представлена в виде четко структурированного СП. Она скорее будет представлять собой тематическую группировку, внутри которой могут анализироваться более мелкие ЛСГ или ЛСП, как например, уже упомянутое поле «воинские звания» или «оружие».

При этом следует отметить, что такое положение вещей характерно для русского языка. В немецком наблюдается иная ситуация. Так, если в русском языке семы «относящийся к войне» и «относящийся к армии, службе» эксплицируются одной лексемой военный (с разными синонимическими рядами), то в немецком языке эти значения выражают две различные лексемы: kriegerisch и militдrisch (в составе сложных существительных соответственно Kriegs– и Militдr– / Wehr). Выходит, что если в русском языке данные семы выступают как ЛСВ одного слова, а слова, в составе которых они присутствуют, стягиваются в одно поле, то в немецком языке данные семы будут принадлежать двум разным ЛСП. Они, естественно, будут находиться в непосредственной связи друг с другом, обмениваться лексикой, но тем не менее граница между ними на языковом уровне устанавливается довольно четко и последовательно. Достаточно сравнить русско–немецкие соответствия с компонентом военный: военное время — Kriegszeit, военнопленный — Kriegsgefangene, политика войны — Kriegspolitik; и военный врач — Militдrarzt, военная служба — Wehrdienst, военная помощь — Militдrhilfe, военная выправка — militдrische Haltung и т. д. В случае анализа СП война такое несоответствие снимается, так как в концепт война, лежащий в основе поля, входит лексика, описывающая службу в армии, боевую технику и т. д. Таким образом, анализируя СП как лингвистическую реализацию концепта, мы сможем делать выводы об особенностях языкового сознания того или иного народа, даже не занимаясь спецификой «оязыковления» идентичного понятийного содержания.

Еще одним доводом против необходимости выделения всего лексического состава СП война может служить тот факт, что обозначенная группировка будет отличаться огромным объемом, что значительно затрудняет ее исследование. Так, например, «Расейска–беларускі вайсковы слоўнік» [1] содержит 8000 лексических единиц, «Русско–белорусский словарь для военных» [2] — около 16700 слов и 14300 словосочетаний, а «Немецко–русский военный словарь» [3] размещает уже около 70000 слов и терминов.

Само существование подобных словарей говорит о том, что военная лексика уже выделена из общего лексического фонда языка и в достаточной степени изучена, словари проводят даже первичную классификацию представленных слов и терминов. Так, например, «Немецко–русский военный словарь» [3] разводит общевоенную терминологию и узкоспециальную, регламентированную и ненормативную, неологизмы и устаревшую лексику и т. д. Это является еще одной причиной того, что изучение лексического наполнения поля во всем объеме мы считаем нецелесообразным.

Есть еще одно обстоятельство, которое не позволяет нам воспользоваться лексическим фондом, выделенным подобными словарями. Составители отбирали лексику по тематической принадлежности, СП предполагает наличие семантической общности. При этом зачастую получается так, что в определенном слове может присутствовать сема «война», «военный», но слово выражает совсем другое понятие. Так, например, если обратиться к таким словам, как бороться, биться, сражаться, дать бой, также набирать войска, возглавлять армию, стоять лагерем, завладеть полем боя, отступать (все слова бесспорно принадлежат к тематической группе военной лексики), то не все они имеют прямое отношение к понятию, которое содержится в слове война. «Если первые три действительно входят в понятие борьбы (т. к. война — борьба, столкновение двух волевых импульсов и двух противоборствующих сил), то набирать войска выражает идею группировки, объединения, возглавлять армию — значит «руководить»; отступать — «уходить идти назад» и т. д.» [4, с. 150—151]. Конечно, такие слова и словосочетания можно было бы просто отнести к периферии поля, но мы видим нашу исследовательскую задачу в другом.

При распределении лексики по различным зонам поля перед исследователем неизбежно возникает закономерный вопрос, что же конкретно входит в понятие война. Здесь мы опять не можем не признать правоту Ш. Балли, утверждавшего, что война «не является четко очерченным логическим понятием; идея, которую выражает это слово, не свободна от конкретных представлений» [4, с. 150]. Война — цепь событий, определенный порядок вещей, уклад жизни, состояние человека и общества. Войну можно понимать как процесс, как состояние, рассматривать в пространственном и временном ракурсе, с точки зрения наивной и с точки зрения научной, с позиций отдельного человека и с позиций государства, политики. Каждый из вышеперечисленных взглядов имеет в своей основе отдельное понятие. Поэтому и лексическая реализация этих понятий, а значит и лексическое наполнение соответствующего СП (поля с одним и тем же именем) могут оказаться различными.

Так, например, ЛСГ «продовольствие» может, конечно, рассматриваться в логико–тематической группе военной лексики в разделе «жизнеобеспечение солдат и населения на войне», при этом само существование данной ЛСГ не является бесспорным. Еще более сомнительным является отнесение подобной группы к ЛСП война. В то же время в СП война для лексики данной группы имеется определенная ниша. Так, например, «Русский ассоциативный словарь» [5] позволяет нам констатировать ассоциативную связь между словами война и каша, хлеб. Кроме этого, связь с рассматриваемой группой наблюдается и на паремиологическом уровне, изучение которого производится в рамках исследования прагматического компонента СП. Показательными являются следующие: хлеб да вода — солдатская еда; война войной, а обед — по расписанию. Данная связь прослеживается и на речевом (текстовом) уровне: «…нету ничего страшней голода! На собственной шкуре испытал и доложу вам: для меня самый большой подвиг в этой войне совершили ленинградцы» (О. Смирнов. Эшелон); «А за военные–то голодные годики скушали голубей. Голод не тетка, в войну было не до сизарей» (там же); «Натурального кофе не было с начала войны. По ее словам получалось, что Германия и войну–то начала ради натурального кофе: кофе произрастает в Африке, а колонии у немцев отобрали…» (Эм. Казакевич. Весна на Одере) и т. п. Взятая нами для примера связь просматривается и на метафорическом уровне: «…когда и где кончится эта война… на которой ты с самого начала хлебнул такого горя…» (К. Симонов. Живые и мертвые). «Мы не успели съесть нашего блюда войны». (И. Бабель. Конармия). Приведенные примеры могут служить доказательством существованию связи в мышлении таких понятий как война и продовольствие, еда. Данная связь не может быть выявлена посредством анализа ЛСП, она не находит отражения в словарях. Обнаружение такой связи возможно лишь в ходе анализа СП.

Таким образом, мы разводим два термина, ЛСП и СП. Это является своеобразной реакцией на стремление современных лингвистов не столько классифицировать языковые явления, сколько осмыслить и объяснить способность слова служить средством познания и коммуникации. Очевидным стал факт необходимости выхода за границы языка–объекта и учета субъективного фактора. Поэтому если под ЛСП мы подразумеваем вербальный ряд единиц, слова и словосочетания, объединенные на основе общности выражаемого ими значения, то термин СП понимается нами гораздо шире. Изучение СП — предмет не только семиотики, но и смежных с лингвистикой дисциплин (психолингвистики, этнолингвистики, когнитивной лингвистики). Объем понятия СП расширен за счет включения в него компонентов, ассоциативно связанных с ядром, фразеологической и паремиологической интерпретаций ядерного понятия, а также возможных отражений данного понятия в других семиотических системах. Термин СП мы связываем с термином концепт, одним из центральных в когнитивной лингвистике, и считаем, что СП — это своеобразная лингвистическая область существования концепта, внутри которой вербализуются все характеризующие его признаки. Это является еще одной причиной, почему мы считаем возможным обойтись в нашей работе без установления полного лексического наполнения поля, как это необходимо делать при анализе ЛСП. В качестве цели анализа СП мы видим:

— выявление основного содержания, инвариантной части концепта, что возможно сделать путем подробного изучения ядра соответствующего СП; для этого необходимо определить лексическое наполнение ядерной части поля, к анализу, таким образом, будут привлечены имя поля, его дериваты, синонимы и антонимы; выделение всех нюансов значения ядерного компонента, а также изучение динамики развития этого значения; изучение особенностей функционирования имени поля (и концепта) в речи, в нашем случае к анализу привлекаются образцы письменной речи;

— выделение национально–специфического наполнения концепта, его этнокультурно обусловленной части, что возможно сделать путем изучения периферии одноименного СП (изучение соответствующего пласта фразеологии и паремиологии, народных примет, связанных с войной, военной символики и т. д.; анализ особенностей ассоциирования ядерного компонента поля; выявление соседних СП и, возможно, концептов; определение эстетической и аксиологической значимости концепта путем анализа прагматического уровня поля).

Такая логика анализа поля позволит нам, во–первых, системно описать один из важнейших концептов культуры, опираясь на его экспликацию в языке; во–вторых, определить место СП «война» в системе полей (и концептов) анализируемого языка, т. е. в «наивной» языковой картине мира; в–третьих, выявить этнокультурно обусловленную специфику СП «война», наличие которой выдвинуто нами в качестве гипотезы; и, наконец, в четвертых, посмотреть на основные положения традиционной теории поля сквозь призму когнитивной лингвистики.

Резюмируя вышесказанное, мы формулируем следующие положения:

— методы и приемы анализа поля должны быть релевантны типу поля и специфике понятия, лежащего в его основе;

— мы не считаем необходимым выделять из лексической системы все языковые средства, входящие в СП война по следующим причинам:

а) сема «относящийся к войне» характерна и для огромного пласта лексики, описывающей жизнь армии, солдатскую службу; четкая структурация такого объема лексических средств затруднена, поэтому целесообразно подробное изучение проводить в рамках более мелких полей или тематических групп, таких, как «оружие» или «воинские звания»;

б) понятие война не является четким логическим понятием, поэтому утверждать принадлежность некоторых лексических единиц (казарма, перловка, двенадцатимильная зона) к полю война не всегда представляется возможным;

— мы разводим термины ЛСП, где изучаются все конституенты, и СП, целью изучения которого мы видим выявление универсального и специфического в концепте, лежащем в основе поля;

— поэтому особое внимание при изучении СП война должно быть уделено анализу ядерной части и периферической области;

— исследование военной лексики именно как СП (а не ЛСП) позволяет избежать несоответствий, возникающих вследствие особенностей номинации одинакового понятийного содержания разными языками; выявить связи некоторых понятий, не отраженные словарями, но имеющиеся в языковом сознании носителей языка; обнаружить национально–специфические особенности концептов война в анализируемых языках, что имеет не только теоретическую, но и прикладную значимость.

Литература

1. Суднік, С. Расейска–беларускі вайсковы слоўнік / С. Суднік, С. Чыслаў. — Мінск: Белфранс, 1997. — 250 с.

2. Русско–белорусский словарь для военных / Н. Н. Кривко [и др.]; под ред. В. В. Язепчика, Н. Н. Кривко. — Минск: БелЭн, 1996. — 447 с.

3. Парпаров, Л. Ф. Немецко–русский военный словарь / Л. Ф. Парпаров, А. П. Артемов, Л. С. Азарх; под ред. Л. Ф. Парпарова. — М.: Воениздат, 1978. — 1192 с.

4. Балли, Ш. Французская стилистика / Ш. Балли. — 2–е изд., стер. — М.: Эдиториал УРСС, 2001. — 392, [1] с. — (Лингвистическое наследие ХХ века).

5. Русский ассоциативный словарь: в 2 т. / Ю. Н. Караулов [и др.]. — М.: АСТ, 2002. — Т. 1. От стимула к реакции / Ю. Н. Караулов [и др.]. — 2002. — 781, [2] с.; Т. 2. От реакции к стимулу / Ю. Н. Караулов [и др.]. — 2002. — 990, [2] с.

 

Внимание!

Внимание! Все материалы, размещенные на сайте, выпущены в печатной форме и защищены законодательством об авторском праве Республики Беларусь. Полнотекстовое использование (перепечатка) материалов сайта допускается только с согласия издателя (ЧУП "Паркус плюс"), цитирование в научных целях допускается без согласия, но при обязательном указании автора статьи и источника цитирования.


Проверить аттестат

На правах рекламы