Федосеева Т. В.
Белорусский государственный университет (г. Минск)

 

МИФ ОБ ЭДИПЕ В ТРАГЕДИИ В. КОРКИЯ «АРИСТОН»

Древнегреческий миф о судьбе Эдипа пользовался большой популярностью у античных авторов. Трагедии под названием «Эдип», не дошедшие до нас, принадлежали перу не менее чем одиннадцати афинских трагиков. Не случайно Аристотель в своей «Поэтике» называет миф о фиванском царе образцовым во многих отношениях. Перипетии жизни Эдипа известны нам по античной традиции из произведений Гомера, Аполлодора, Еврипида, Сенеки Младшего. Самая известная античная интерпретация мифа принадлежит Софоклу, трагедия которого «Эдип-царь» по праву считаются одними из лучших произведений в мировой драматургии.

Миф об Эдипе пользовался популярностью и в литературе последующих периодов: к нему обращались П. Корнель, Ф. -М. Вольтер, П. -Б. Шелли, В. Озеров, Г. Гофмансталь, Ж. Кокто, А. Жид, а в начале XXI века русский драматург В. Коркия пишет трагедию «Аристон» (2004), вновь обращаясь к известному сюжету.

Основные действующие лица драмы В. Коркия знакомы нам по античному мифу: царь Фив Эдип, его жена Иокаста и дочь Антигона, брат Иокасты Креонт, прорицатель Тиресий, коринфский Вестник, Пастух. Все перечисленные персонажи фигурируют и в трагедии Софокла «Эдип-царь». Именно к этому греческому автору апеллирует писатель в прологе своего произведения: «Софокл / живописал историю Эдипа / в трагедии, прошедшей сквозь века» [1], - обозначая таким образом свой источник рецепции мифа. Таким же приемом - эксплицитной отсылкой к литературным предшественникам, осваивавшим в своих произведениях используемые автором сюжеты античной мифологии - воспользовался В. Коркия и в драме «Козлиная песнь, или Что тебе Гекуба?» (2000).

Писатель высказывает мысль о том, что история об Эдипе становится общеизвестной, обретает истинную жизнь в веках лишь после появления трагедии Софокла. Пролог драмы В. Коркия написан от первого лица и открывается словами Актера, как будто пропускающего через себя мифологических персонажей и их литературного создателя: «Я был Софокл, и царь Эдип, и Сфинкс» [1], - говорит он о греческом трагике, мифическом царе и миксант-ропичном чудовище, которые для современного человека, по сути, составляют одно целое.

Мифологическая основа и ориентация на знаменитую греческую трагедию подчеркиваются В. Коркия неоднократно. Так, время и место действия «Аристона» - мифические Фивы в мифические времена. Фабула драмы почти полностью совпадает с изложением у Софокла истории жизни царя Эдипа от появления чумы в Фивах, где он правит, до момента его самоослепления. В финале произведения Эдип взывает к своему «создателю» Софоклу и говорит, обращаясь к самому себе: «Что скажешь, ставший мифом, человеку?» [1]. Об Эдипе-мифе говорят прорицатель Тиресий и Сфинкс. Сама структура драмы В. Коркия, начинающейся и заканчивающейся одинаковым текстом, напоминает вечный мифологический цикл.
И все же, несмотря на декларируемую автором соотнесенность с античными мифологическими источниками и причастность к традиции, его интерпретация истории об Эдипе оригинальна и интересна, ведь миф в «Аристоне» переплетается с живой, пульсирующей действительностью, а за знакомыми образами очень явственно проступают черты реальных людей.
Первый акт в драме «Аристон» открывается так же, как и в «Эдипе-Царе» Софокла, - встречей фиванского царя и Жреца, жалующегося на то, что «смертельный мор обрушился на Фивы» [1]. Однако у Софокла Эдип с самого начала трагедии предстает человеком, уверенным в своей силе, мудрости, знаниях, идеальным властителем, которого любит и почитает его народ. Неоднократно подчеркиваются греческим трагиком отзывчивость, доброта и искренняя забота Эдипа о других людях. Ни тени сомнения нет в его помыслах и действиях, ведь он «ведет за собой великолепную свиту своих прошлых дел, своих подвигов и благодеяний» [2, c. 7]. Уверенно и обстоятельно отдает Эдип приказы о расследовании убийства предыдущего царя Фив Лая. Власть для него - это дар, благо, которого он заслуживает.

Первый акт драмы В. Коркия начинается с упреков Жреца, говорящего Эдипу: «Дворцовая ограда - / надежный щит от воплей матерей, / стенаний вдов...», «Ты очерствел на троне» [1]. Эдип предстает перед нами не царем, а отцом, погруженным в свое личное горе: от чумы умер его сын Аристон. Мотив умершего сына Эдипа - нововведение драматурга, а точнее, трансформация представленного у Аполлодора варианта мифа, по которому во время чумы умирает сын Креонта.
Эдип - прежде всего человек со всеми его достоинствами и недостатками, и лишь затем - царь. Причем власть для него не утешение, а бремя: «Никакая власть / мне не заменит Аристона!..»[1], - говорит он в отчаянии. Ответственность власти тяготит его, не давая ему ни спокойствия, ни уверенности в себе.

Эдип у В. Коркия с самого начала страдает и предчувствует грядущие бедствия. Он засыпает Жреца вопросами, тревожащими его: «Что вообще мы знаем? Что мы смертны? / Что мы во власти Рока? Что никто / не знает срока своего?..»[1]. Фиванский царь совсем не уверен в своих знаниях и силах, у него уже есть сомнения в отношении себя: «Ты называешь проклятое имя! / не знаю, кем, но проклятое. Кем?.. / Ты знаешь, жрец?» [1]. Страх Эдипа пока подсознателен («Пусть знают Фивы: / царю Эдипу нечего скрывать» [1]), но он не покидает его ни на минуту. Усталость и одиночество - в семье, в государстве - таково состояние Эдипа В. Коркия в начале произведения. В целом, он больше напоминает Эдипа Сенеки из одноименной трагедии - такого же мятущегося и сомневающегося.

Писатель также добавляет отсутствующий у Софокла мотив неприятия власти чужеземца, коим является для жителей Фив пришедший из Коринфа Эдип. Когда Креонт сообщает: «Жизнь Лая пресеклась от рук того, / кто, как и ты, пришел к нам из Коринфа», - Эдип как будто оправдывается перед ним: «Нет града, не родившего убийц, / и мой Коринф - не исключенье» [1].

У Софокла все действия Эдипа направлены вовне, он, до определенного момента, занимается лишь делами, важными для его государства. У В. Коркия дело об убийстве Лая разбирается Эдипом в перерывах между размышлениями о странных снах, снящихся ему, о гибели сына, о страданиях жены. Он не старается вникнуть в то, что говорит ему слепой прорицатель Тиресий, для него важнее соблюсти ритуал, поскорее узнать о причинах чумы и вновь погрузиться в личные переживания.

Женские образы в «Аристоне» выписаны иначе, чем у Софокла (недаром трагедия русского драматурга посвящена «гениальной трагической актрисе Оксане Мысиной» [1]), ведь «только для мужчин существуют в мире Софокла такие вещи, как слава, блистательность, власть; «парадигма» этой общемужской судьбы - судьба Эдипа» [3, c. 91].
Ф. Зелинский так характеризует Иокасту Софокла: «Естественная посредница между мужем и братом, она спокойно и любовно прекращает их спор и этим заручается нашими симпатиями прежде, чем мы успели подумать о ее неестественных отношениях к герою трагедии» [4, с. 45].

Иокаста у В. Коркия - сильная, резкая, смелая, инициативная. Она отстаивает свое мнение относительно Креонта, одергивает Антигону, спорит с Эдипом и совсем не похожа на спокойную, рассудительную Иокасту Софокла. Символично, что она не только сравнивает Эдипа со своим покойным супругом Лаем, говорит об их внешнем сходстве (как у Софокла), но и отмечает разное их к ней отношение.

Иокаста гораздо активнее сопротивляется установлению истины, чем Эдип. Она убедительна и красноречива, как лучший из ораторов, как человек, цепляющийся за последнюю надежду, защищая свою семью. Она решительно говорит Эдипу, когда тот делится с ней своими страхами: «Ты царь, Эдип. Держи себя по-царски. / Твой долг - найти убийц» [1].
Ни у Софокла, ни в других мифологических источниках ничего не говорится о подробностях семейной жизни Эдипа и Иокасты. У Софокла Эдип любит жену и считает ее своим другом, Иокаста же, судя по всему, вполне довольна своей жизнью. В. Коркия отказывается от идеализации многолетнего брака.

Седьмое действие второго акта, в котором описывается встреча царской четы - одно из самых пронзительных в трагедии. Драматург мастерски обыгрывает взаимоотношения стареющей женщины и еще молодого мужчины. «Родная» - так называет Эдип свою жену, на что та раздраженно отвечает: «Родной бывает мать, а я - жена!» [1]. Иокаста тяжело воспринимает утрату молодости и красоты. Она полна сил и молода в душе, но лицо и тело предательски выдают ее возраст. Под внешней оболочкой бушует огонь, уже не радующий, а смущающий Эдипа, который давно видит в своей жене не объект страсти, а друга, супругу, мать его детей.

Переживания Иокасты по поводу ушедшей молодости дополняются страданиями по умершему сыну, которого она желает вернуть. В порыве бессильного отчаяния Иокаста «предлагает» мужу взамен себя рабыню, чтобы та «вместо» нее отдалась Эдипу и родила им «нового» сына.

Поступки и слова Иокасты оттеняются образом Антигоны. Она не бессловесна, как у Софокла, и желает знать причины происходящего с ее семьей, она проницательна и своей кротостью и добротой напоминает святую. Однако в Антигоне чувствуется внутренняя сила, поэтому невольно верится в слова Ти-ресия о том, что именно она будет опорой для ослепившего себя отца.

Еще один женский персонаж, которого нет в античном мифе, - Рабыня-еврейка из Египта. Девушка, молодая и красивая, на вопрос Эдипа о том, верит ли она в богов, отвечает: «Верю.  Но не в богов, а в Бога. Он - один.  Творец и Вседержитель» [1]. Христианский мотив вводится В. Коркия очень тонко и ненавязчиво - ведь так и начиналось христианство, начавшееся с малого, с веры рабов. В финале драмы Рабыня совсем по-христиански говорит Иокасте: «Простите, госпожа...», - слыша в ответ: «А ты - меня...» [1].

А. Боннар так пишет о героях греческой трагедии: «Они считают себя независимыми человеческими существами, действующими вне всякой связи с тем орудием, приближение которого они смутно угадывают вдали. Они люди, занятые собственными делами, своим счастьем, мужественно завоеванным ими путем честного выполнения своего человеческого долга - добродетельного поведения» [2, c. 6 - 7]. Герои драмы В. Коркия, напротив, полны предчувствий и в своих снах ощущают связь с надчеловеческим, иррациональным миром.

Когда рабыня-еврейка отказывается назвать Эдипу имя ее любовника, он говорит ей: «Вещунья Сфинкс / когда-то загадала мне загадку. / Я разгадал ее - и стал царем! / И эту разгадаю! Твой любовник... / Любовник твой... царицын брат! Креонт!» [1]. Эдип В. Коркия, как и Эдип Софокла, безусловно, проницателен, но только первому не дают покоя неразгаданные загадки и нераскрытые тайны. Поэтому впервые на протяжении «Аристона» Эдип спокоен и невозмутим, лишь когда на глазах его - черный пояс Иокасты, скрывающий пустые глазницы. У Софокла Эдип жалуется на несчастья, обрушившиеся на него, а у В. Коркия он полон чувства собственного достоинства, иронии по отношению к Креонту и не хватавшего ему прежде понимания сущности вещей, усиленного особым, внутренним зрением.

Текст русской трагедии перенасыщен указаниями на истинное происхождение Эдипа, инцест, слепоту. Идея предопределенности, могущества и неумолимости Рока, его присутствия в жизни человека в «Аристоне» - одна из главных (напомним, что для Софокла тема Рока в «Эдипе-царе» была второстепенна). Например, мотив будущей слепоты поддерживается самыми разными символическими планами: это и темнота в глазах Эдипа от горя по умершему сыну; и нежелание видеть истинное к себе отношение со стороны подданных («Оглянись, слепец! Кругом  все шепчут: «Нами правит чужеземец!»«[1], - говорит царю Жрец); и черный пояс, которым Иокаста завязывает глаза мужу.

Поддерживают символический план произведения и немногочисленные предметы вещного мира, которые объединяют героев в рамках единого жизненного пространства, «скрепляют» события. Золотая серьга в ухе Лая, о которой не помнит Эдип, дает надежду его жене на то, что ее муж не убийца. Черный пояс - символ несчастья и вечности - переходит от Рабыни к Иокасте, от Иокасты к Антигоне, от Антигоны к Тиресию, от Тиресия к Эдипу. Золотая застежка на одежде повесившейся Иокасты служит Эдипу орудием самоослепления (так же, как и у Софокла). Каменная фигурка Сфинкс передается Тиресием Эдипу, когда царь говорит ему: «Нет, у тебя не сердце, камень» [1], -а в последнем действии Эдип отдает ее Жрецу, произносящему те же слова.

Развязка драмы В. Коркия внешне схожа с развязкой трагедии Софокла: ослепленный Эдип покидает Фивы, правителем которых становится Креонт. Однако если у Софокла Креонт - положительный персонаж, сочувствующий Эдипу и его бедам, то у В. Коркия Креонт уже ослеплен будущей властью и могуществом. Брат Иокасты с позором изгоняет из города Эдипа, а с ним Рабыню-еврейку, беременную от него самого, и дочь Эдипа Антигону. Финал трагедии В. Коркия более пессимистичен, чем у Софокла, а Эдип Коркия ослепляет себя и затем, чтобы не видеть, как «в семивратных Фивах правит глупость» [1].
Таким образом, при почти полном совпадении персонажей и фабулы «Аристона» с героями и развитием сюжета в античном мифе, в том числе и у Софокла, В. Коркия удается представить на суд читателя новую версию истории о многострадальном фиванском царе. Эдип, Иокаста, Антигона, Тиресий, хоть и остаются по-прежнему царем, царицей, пророком, - как никогда реальны и похожи на живых людей. Образы всех героев драмы, выписанные очень отчетливо, максимально приближены к современности не внешне, а внутренне. Психологизация характеров - отличительная черта драмы В. Коркия и современной литературы в целом. Е. Мелетинский пишет об этом: «Мифы...привлекаются (пусть ценой некоторой иронии) для выражения именно вечных начал человеческой психологии и даже, особенно, для описания ее современных бед, таких, например, как «отчуждение» и социальное одиночество, бед совершенно немыслимых в архаических обществах» [5, с. 42].
Основные мотивы мифа об Эдипе - мотив подброшенного ребенка, мотив вины, мотив слепоты. У В. Коркия философия мифа разветвляется, дополняется новыми оттенками смысла. Диалог-полемика, игра с мифом ведется тонко, едва заметно: введением незначительных, казалось бы, персонажей, новых сюжетных линий и символических планов. Акцент в «Аристоне» делается на взаимоотношения между людьми и личностный мир, индивидуальность каждого человека. Рок у В. Коркия не только надчеловеческая сила, но и сама жизнь, все проявления которой неизбежны, и природа, которая всегда будет таить в себе загадки, и любовь, которая губит и возвращает к жизни.

Литература

  1. Коркия, В. Аристон В. Коркия  Персональный сайт писателя [Электронный ресурс]. - 2006. - Режим доступа: http: //viktor-korkia. narod. ru drama ariston ariston. htm. - Дата доступа: 10. 02. 2006.
  2. Боннар, А. Греческая цивилизация: в 2 т.  А. Боннар. - Ростов-на-Дону: Феникс, 1994. - Т. 1: От Антигоны до Сократа. - 448 с.
    Аверинцев, С. С. К истолкованию символики мифа об Эдипе С. С. Аве-ринцев Античность и современность. К 80-летию Ф. А. Петровского: сб. науч. ст. - М., 1972.- С. 90- 102.
  3. Зелинский, Ф. Ф. Трагедия Рока Ф. Ф. Зелинский Софокл. Драмы: в 2 т.  пер. со введ. и вступ. оч. Ф. Зелинского. - М., 1915. - Т. 2. - 1915. - 543 с.
  4. Мелетинский, Е. М. Аналитическая психология и проблема происхождения архетипических сюжетов  Е. М. Мелетинский
  5. Вопросы философии. - 1991. - №10.- С.41- 47.
 

Внимание!

Внимание! Все материалы, размещенные на сайте, выпущены в печатной форме и защищены законодательством об авторском праве Республики Беларусь. Полнотекстовое использование (перепечатка) материалов сайта допускается только с согласия издателя (ЧУП "Паркус плюс"), цитирование в научных целях допускается без согласия, но при обязательном указании автора статьи и источника цитирования.


Проверить аттестат

На правах рекламы